главная биография друзья видео музей ➚ события храм фестиваль ➚ фонд гостиная
Лабиринты народной души
• Михаил Румер-Зараев   
18.06.2010 г.
Оглавление
Лабиринты народной души
страница 2
страница 3
страница 4
страница 5
страница 6
«ПОПЫТКА ПРИРОДЫ ОСОЗНАТЬ САМОЕ СЕБЯ»

Герой одного из рассказов Шукшина говорит перед смертью: «Человек — это… нечаянная, прекрасная, мучительная попытка Природы осознать самое себя». Мне думается, что творчество писателя было одной из самых удачных попыток национальной души осознать и выразить себя. На первых порах его рассказы, начинавшие появляться в журналах в начале шестидесятых, воспринимались в традиционном русле деревенской прозы, укреплявшейся и отвоевывавшей в те годы свое место в общественном сознании. Открытый и чистый сердцем деревенский человек попадает в смешное или трагическое положение при соприкосновении с городом, его нравами и культурой — таков один из излюбленных конфликтов Шукшина, особенно в раннем его творчестве. Санька Журавлев («Версия») поехал в город покупать мотоцикл, случайно разбил стеклянную стенку в ресторане, но вместо милиции угодил в квартиру директрисы, с которой гужевался три дня. Дома ему никто не верит, он приводит в город приятеля, ведет в ту самую квартиру, а там их спускают с лестницы. Сергей Духанин («Сапожки») купил жене-доярке сапожки на меху, а они не лезут на крупную деревенскую ногу. Андрей Ерин («Микроскоп»), купив на утаенные от семьи деньги микроскоп, с восторгом разглядывает микробов…

Эти сюжеты сродни зощенковским. Те же трагикомические истории — в семье, в магазине, в ресторане, на улице, тот же пробуждающийся, тянущийся к городской культуре человек. Только рассказаны они совсем по-другому, не стилизованно, не со стороны, с интонацией не иронической, а сострадательной — изнутри. Не интеллигент начала века, офицер, студент, человек дворянского воспитания рассматривает своего героя — городского мещанина, обосновавшегося в городе вчерашнего мужика,— а сам мужик, каким-то чудом обретя голос, самосознание, изощренную литературную технику, рассказывает о себе, изумляясь, гневаясь, негодуя и умиляясь.

Необоримая плотская крепость быта, корневой конформизм противопоставлены в творчестве Шукшина миру «чудиков», бунтарей, чистых простых душ. У него даже священник, приехавший лечиться к деревенскому родственнику («Верую») — грузный, сильный, пьет спирт и могуче пляшет, как языческий бог. Вот Витьку Борзенкова из рассказа «Материнское сердце», приехавшего в город на базар продать сала, опоили и обобрали местные проститутки. Озлобившись на городских людей в целом, он затеял драку с прохожими, проломив голову милиционеру. Автор приглашает нас понять и пожалеть этого молодого бычка, а пуще того — мать-старуху, пытающуюся вызволить его из тюрьмы. Попробуйте, однако, понять и пожалеть Бориса Яковлева, сорокалетнего городского рабочего, прибывшего в отпуск в родное село. Он стоит, чуть подвыпив, вечером у клуба, наливаясь ненавистью и презрением к деревенской жизни и выплескивая их на подошедшего друга детства, нарываясь на разгоревшуюся таки драку. Что за человек этот «вечно недовольный Яковлев» (рассказ так и называется), чего ему надо — изумляется автор, пытаясь проникнуть в его исходящую тоской, презрением и ненавистью душу. Кого, за что он так презирает и ненавидит?

Вспомним бунинское восклицание в близкой по сюжету истории рассказа «Будни»: «Вот нелепая и странная скотина!» Теперь вопрос задает не городской интеллигент, а свой брат-мужик — Василий Шукшин. Кого, за что ненавидит Борис Яковлев? Что томит и мучит его душу?

А что толкает героя одного из самых глубоких рассказов Шукшина «Срезал» Глеба Капустина на спор с приехавшим в отпуск городским «кандидатом». Как странен этот спор, эти нелепые вопросы о «проблеме шаманизма в отдаленных районах Севера», о возможности появления на Луне разумных существ и прочих вещах, что звучат словно следы чудовищной информационной лавины, случайно оставшиеся в неподготовленном сознании! Они задаются нарочно, чтобы показать: и мы, мол, здесь в деревне, не лыком шиты; чтобы поддеть, срезать ученого земляка с его такси, степенями, книгами. Как дик этот спор, эти извивы примитивного мышления, перед которым бессильна логика, за которым стоит лишь одно злое чувство: «А-а, городские, интеллигенты, мать вашу… не глупее мы вас…»! Не та же ли злость у мужика из бунинских «Буден»? Только этот нынешний мужик внешне иной, нахватавшийся газетных, журнальных знаний, тех самых знаний для всех, которые тяготят мозг, но изменяют ли душу? Конечно же, Глеба Капустина многое отчуждает от кандидата наук — образование, уровень жизни. Но в том-то и состоит внутренний конфликт действия, что и у Глеба имелись те же возможности все это получить. Оба они — крестьянские дети. Равенство продекларировано, но барьеры, извечные человеческие барьеры остались. Вроде бы учись, читай, уезжай в город. Но воспользоваться этими возможностями могут не все. И от того, что внешне всё кажется достижимым — книги, поездки, телевидение,— еще больше хочется завыть, когда видишь, как жизнь с ее новыми целями и стандартами проходит мимо.

Мужик XIX века мог бунтовать против барина, он мог не понимать интеллигента, мог даже ненавидеть их, но он не мог им завидовать. Выскочив из крепостного права, из XVIII века прямо в ХХ-й и проскочив целый этап развития, через который непременно проходили люди западных стран, он, воспринимая цивилизацию в самом ее поверхностном проявлении, первым делом ощутил собственную неполноценность. Привычная религиозная опора ушла из-под ног, а полузнания, полукультура, межукладность существования, кстати, наиболее характерные для героев Шукшина, рождают одновременно болезненное стремление к самоутверждению и подверженность массовому гипнозу, паническую эмоциональную возбудимость — питательную почву для бунта, социального, революционного сдвига.

«Я от этих мужиков теперь отбился, я все лето прошлый год в Липецке прожил, со всяким могу поговорить»,— рассуждает в 1913 году литературный предшественник шукшинских героев, мужик из бунинских «Будней». Весь дальнейший его монолог — это ставящая нормального собеседника в тупик смесь искаженных полузнаний и слухов, через которые не может пробиться здравое слово. Поступки его немотивированы, озлобление беспредметно, и весь он, как и его потомки, рассеянные по страницам шукшинских рассказов, исходит безотчетной тоской, гневом и презрением.


 
« Пред.   След. »

Ё-п-р-с-т!

Тарелку спутниковую поставил. О-о-о-о-х-громныя... Огурцов бы с её пожрать.

страница в Фейсбуке

 


Яндекс.Метрика

 

наша почта


 
Логин:
Пароль:

(что это)