главная биография друзья видео музей ➚ события храм фестиваль ➚ фонд гостиная
Лабиринты народной души
• Михаил Румер-Зараев   
18.06.2010 г.
Оглавление
Лабиринты народной души
страница 2
страница 3
страница 4
страница 5
страница 6
HOMO SOVETICUS

Но что это было за приближение! Сказать, что сама улица заговорила о себе в его рассказах, словно задавшись целью показать убогость и бессмысленность своего существования, значит ничего не сказать. Нет, это скорее некий театр, где один и тот же актер на языке городского мещанства, впитавшем жаргон предместья, рабочей казармы и канцелярии, пошлых романов и кинематографических мелодрам, ведет нескончаемый монолог, заставляющий зрителей то ли смеяться, то ли плакать. Такой жанр, такой язык мог создать не просто талантливый, но и предельно чуткий к жизни писатель.

В сущности, у него нет предшественников в литературе начала века. Аверченко, Тэффи, Бухов и другие представители сатириконцев сходны с ним лишь по внешнему комическому рисунку. Зощенко глубже, страшнее и, главное,— объект его прозы совсем другой. Отдаленные ее корни через отдельные городские элементы творчества Достоевского восходят разве что к менипповой сатире с ее трущобным натурализмом, злободневной публицистичностью, эксцентричным поведением героев и некоторыми другими чертами жанра, сформулированными для нас в трудах М. Бахтина.

В этом странном и отдаленном на первый взгляд смыкании, возможно, сказывается сходство объектов литературного творчества авторов мениппей и рассказов Зощенко — античной черни и российской городской толпы двадцатых годов нашего века, теряющей свои патриархальные корни, уплотняющейся в единую деклассированную массу — легковерную, невежественную, истеричную. Сопоставление, заставляющее вспомнить о теории цикличности цивилизаций.

Характерно, однако, что смена укладов, социальных ситуаций происходила в России начала века за считанные годы. Герою зощенковских рассказов, человеку толпы, вчерашнему крестьянину, а ныне городскому рабочему, постоянно внушают, что он главная фигура новой действительности, что ради него, его равноправия, его светлого будущего совершилась революция. Но всякая попытка реализовать свои права на практике, обрести себя в новой жизни ставит его в жалкое и смешное положение. Вот он отправляется в театр с «аристократкой», хочет угостить ее пирожным, но оказывается не в состоянии расплатиться; идет в общественную баню и смывает привязанный к ноге номерок от пальто; просит в столовой лимонаду, а ему подают водку; хочет войти в ресторан в своей спецовке, а его не пускают; теряет галошу в трамвае; принимает за пудру оставшийся после иностранца порошок от клопов…

Разумеется, беглое упоминание сюжетов не дает представления о трагикомизме положений, о сложном и многоплановом ассоциативном действии, содержащемся в каждой такой миниатюре. Как и в менипповой сатире, в основе действия чаще всего лежит скандал. С помощью заурядного житейского происшествия, превращающегося по мере его развития в скандал, автор заводит своих героев как кукол заводным ключом, и они начинают жить, выявлять себя. В результате по ходу действия выявляется бессмысленность, алогизм мира. Само по себе происшествие, лежащее в основе, обыкновенно. Оно становится необыкновенным в силу противоестественности жизни. Ничего нет удивительного в том, что иностранец забыл в коммунальной квартире порошок от клопов. Но превращенный в воображении ее обитателей в заграничную пудру, он становится предметом скандала, обнажающего тоску российского обывателя по бытовой культуре Запада, которая будет мучить его и десятилетия спустя. Нет ничего удивительного и в потере галоши в трамвае, но необходимость подтверждать этот факт справкой из домоуправления превращает действие в бюрократическую мистерию.

Герой прозы Зощенко — существо, страдающее от комплекса неполноценности и постоянно вынужденное отстаивать свое человеческое достоинство в разных жизненных ситуациях. Нет помещика, фабриканта, олицетворявших в прошлом сословное неравенство, несправедливость жизни, но и теперь в столкновении с ней он каждый раз словно бьется лбом о стену, ощущая, что новая социальная система ничуть не менее равнодушна к его нуждам и запросам, чем старая. Отстаивать себя приходится на каждом шагу, на каждом метре жизненного пространства — в очереди, в трамвае, в бане, в театре. Это воспитывает в человеке толпы возбудимость, уменье пользоваться примитивной демагогией, мгновенную готовность к отпору.

В творчестве Зощенко есть необычная черта, ставящая его в совершенно особое положение в российской литературе. Если Короленко показывал нам простого русского человека даже в самых негативных проявлениях его характера с любовью и состраданием, Бунин — с жадным и опасливым интересом, то Зощенко — с холодным, а подчас и презрительным любопытством. Вот, мол, что вышло в результате столетних чаяний лучших национальных умов и сердец. Вот демократия, о которой вы столько говорили. Вот массовый человек, каким он получился после революции. Вот вам увеличительное стекло — склонитесь и понаблюдайте… Словно энтомолог, накалывающий насекомое на булавку, он выставляет на всеобщее обозрение новое невиданное до сей поры существо — homo soveticus.

В знаменитом послевоенном постановлении ЦК ВКП (б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», предававшем Михаила Зощенко гражданской казни, меня удивляет только запоздалость этой акции. Ума не приложу, как могли пройти мимо творчества писателя рапповские молотобойцы с их натренированным классовым чутьем, как уцелел он в мясорубке тридцать седьмого года?

После публикации того памятного постановления с литературой в стране, казалось, было навсегда покончено. По книжным страницам уверенно зашагали герои Бабаевского и Бубеннова, Софронова и Грибачева. Так что для разговора об образе рядового человека надо выбирать новую точку отсчета — после тридцатилетней паузы — начало шестидесятых годов.

Перебирая, однако, наиболее известные имена тех времен — Распутина, Абрамова, Белова, Астафьева — мы не в состоянии остановиться на сколько-нибудь значительном художественном образе. Михаил Пряслин из многотомной эпопеи Абрамова об архангельской деревне, старуха Дарья из распутинского «Прощания о Матерой», Иван Африканыч из повести Белова «Привычное дело» — ни один из этих характеров не обладает достаточной глубиной, чтобы дать нам подлинное и масштабное представление о сложности и противоречиях современной жизни. Удовлетворить такую потребность может лишь творчество одного писателя, стоявшего особняком в российской литературе того времени. Речь идет о Василии Шукшине…



 
« Пред.   След. »

Ё-п-р-с-т!

У меня, как с крыльца сходишь...Сразу опа! Опа! Будка собакина.

страница в Фейсбуке

 


Яндекс.Метрика

 

наша почта


 
Логин:
Пароль:

(что это)